Про влюблённого полярника, непокорного академика, первого Сусанина и поперечного Писемского

02.03.2021

Сусанинская (Екатеринославская) площадь КостромыМарт в истории Костромской губернии

Исторический календарь

Жохов из Жоховского переулка

Алексей Николаевич Жохов10 марта 1885 года в Санкт-Петербурге родился гидрограф полярник Алексей Николаевич Жохов.

Старики никогда не называли улицу Войкова этим именем. Для них она всегда была Жоховским переулком. Эту семью в Костроме хорошо знали. Их дом (№6) стоит на прежнем месте и сегодня. Николаю Фёдоровичу Жохову на службу было идти недалеко: до революции он был товарищем (то есть заместителем) председателя Костромского окружного суда, что на Сусанинской площади. Сыновьям до гимназии на Муравьёвке тоже было всего два квартала.

Сказалось ли родство с адмиралом Невельским, или морское прошлое других дедов и прадедов, но Алексей после третьего класса гимназии перевёлся в Морской корпус. В 1905 году мичманом он был определён на Балтийский флот. Ещё в корпусе писал и публиковал стихи. Литературные склонности тоже проявлялись в семействе раньше. Публицистом был его дядюшка, погибший на дуэли. Вероятно, неуравновешенность оказалась свойственна и Алексею Николаевичу. Конфликт со старшим офицером (в пылу гнева он выхватил кортик) закончился его переводом в Сибирскую флотилию.

В то время готовилась экспедиция по исследованию российских берегов северных морей. Специально для этой цели построили ледокольные пароходы «Таймыр» и «Вайгач». Неоднократно попытки пройти на них от Владивостока до западных российских портов срывались, но с каждым разом суда проходили всё дальше. 20 августа 1913 года вахтенный Алексей Жохов первым увидел остров, впоследствии названный островом Вилькицкого. Потом в его дежурство показался ещё один, позже получивший его имя. В ту же экспедицию открыли архипелаг Северная Земля. 4 сентября Жохов был среди тех, кто первым вступил на его берег.

В плавание 1914 года лейтенант Алексей Жохов вышел старшим офицером на «Таймыре». По вине вахтенной службы перекрутились якорные канаты, но ответственность ложилась на него. Вероятно, реакция Жохова оказалась слишком эмоциональной. Его заменили более спокойным офицером и перевели на «Вайгач». Это усугубило эмоциональное состояние, и без того критическое. В Петербурге его ждала невеста, но отец Нины был против этого брака.

Ледовая ситуация принудила остановиться на зимовку. Алексей Жохов вместе с другими офицерами читал матросам лекции, увлекался лыжами и футболом на льду. Отмечали Рождество и встречали Новый 1915 год с консервированными ананасами и шампанским. 29 января показался краешек солнца, это отпраздновали карнавалом на «Таймыре» и шутливым спектаклем на «Вайгаче».

Но чем дольше продолжалась зимовка, тем заметнее менялось настроение молодого офицера. Он становился угрюмым, подавленным. Казался больным, однако к врачу не обращался и продолжал заниматься наблюдениями.

Всё случилось внезапно. 27 февраля на «Таймыр» поступила радиограмма: «Лейтенант Жохов серьезно болен». Николай фон Транзе добрался на «Вайгач» и застал товарища живым. Алексей тосковал о любимой, «жил мечтой о невесте, свадьбе, будущей жизни», передал другу свою последнюю волю и стихи.

1 марта 1915 года Алексея Жохова не стало. Товарищи похоронили его на мысе полуострова Таймыр, который получил название Могильного. На кресте укрепили его заветную икону и стихотворение, которое он сочинил:

Под глыбой льда холодного Таймыра,
Где лаем сумрачным испуганный песец
Один лишь говорит о тусклой жизни мира,
Найдет покой измученный певец.

Не кинет золотом луч утренней Авроры
На лиру чуткую забытого певца –
Могила глубока, как бездна Тускароры,
Как милой женщины любимые глаза.

Когда б он мог на них молиться снова,
Глядеть на них хотя б издалека,
Сама бы смерть была не так сурова,
И не казалась бы могила глубока.

В тот год экспедиция дошла до Архангельска. Это было решающим шагом в открытии Северного морского пути. Имя Жохова сегодня носит открытый им остров. А Тускаророй раньше называли глубокую морскую впадину между Курилами и Камчаткой. Для гидрографа эта бездна была гораздо ближе, чем глаза любимой… Нина Гавриловна Жохова пронесла верность погибшему жениху через всю жизнь, через блокаду Ленинграда – до самой своей смерти.

Неудобный Голубинский

Евгений Евсигнеевич Голубинский12 марта 1834 в селе Матвееве Кологривского уезда родился историк церкви, академик Евгений Евсигнеевич Голубинский.

В глубине кологривских лесов в семье священника Евсигнея Пескова 28 февраля 1834 года родился мальчик, которого крестили Евгением. Жизнь спустя он вспоминал, как ему, семилетнему, перед поступлением в училище выбирали фамилию. Отец, сам выпускник Костромской духовной семинарии, хотел дать сыну фамилию какого-нибудь знаменитого в духовном мире человека.

«Бывало, зимним вечером ляжем с отцом на печь сумерничать, и он начинает перебирать: Голубинский, Делицын […], Терновский […], заканчивая свое перечисление вопросом ко мне: «какая фамилия тебе более нравится?» После долгого раздумывания отец остановился, наконец, на фамилии «Голубинский». Кроме того, что Федор Александрович Голубинский, наш костромич, был самый знаменитый человек из всех перечисленных выше, выбор отца, как думаю, условливался еще и тем, что брат Федора Александровича, Евгений Александрович, был не только товарищем отцу по семинарии, но и был его приятелем и собутыльником…»

Так, мешая высокое с низким и грешное с праведным, рассказывал Евгений Евсигнеевич о своем детстве, об учебе в Солигаличском духовном училище, где учитель П.Н. Альбов после удачного перевода на греческий предсказал ему большое будущее: «ты будешь большой человек, но смотри, не превозносись, будь смиренномудр!»

Учеба Голубинского в Костромской духовной семинарии пришлась на время, когда её после пожара 1847 г. перевели из сгоревшего Богоявленского монастыря в угловой соборный дом на кремлевском холме. Мальчик был смиренномудр, учился старательно, в списке по итогам года занимал первые позиции. От этого зависела дальнейшая судьба, – пошлют в Академию за казенный счет, или нет.

Сам он вспоминал, что после семинарии «предполагал поступить в университет на медицинский факультет. Но отец мой из поповского тщеславия или славолюбия решительнейшим образом настаивал, чтобы я ехал в академию, и говорил: «если не пошлют тебя на казну, то поедешь на свой счет волонтером». Но меня послали».

В Московскую духовную академию Е.Е. Голубинский отправился в тот самый 1854 год, когда его великий однофамилец вышел в отставку, а затем и умер. Но Московская духовная академия была полна земляков, в том числе и выпускников Костромской духовной семинарии.

Голубинский вспоминал:

«Очень благосклонно относился ко мне А.В. Горский, который был мне также земляком. Во время нашего ученья в Академии еще жив был его отец, протоиерей Костромского кафедрального собора В.С. Горский, А.В. обыкновенно ездил в Кострому на Рождество и на вакации. На время своих отъездов и отлучек он оставлял меня домовничать в его квартире. Это домовничанье имело для меня то значение, что я мог досыта рыться в книгах, которыми был полон кабинет А.В., состоявшего тогда библиотекарем. Тут я мог видеть и читать такие книги, которые бы он не дал из библиотеки не только студенту, но, пожалуй, и профессору».

В 1858 году Е.Е. Голубинский закончил Академию, некоторое время преподавал в Вифанской семинарии, а затем в январе 1861 года был переведен в Сергиев посад, в Академию, на кафедру Русской церковной истории.

Признавая, что «читал студентам сравнительно хорошие лекции», он вынужден был отметить слабое внимание к ним студентов, объясняя это быстрым чтением по тетради и отсутствием «обычного либерального скалозубства». Студиозусы посещали лекции нерегулярно, а, приходя, дремали, особенно постом.

«Сознаюсь откровенно, – писал профессор в старости, вспоминая об этом, – что по временам чувствовалась горькая обида на студентов за их малое внимание (равнодушие) к моим лекциям. Работаешь, работаешь и вдруг пустая аудитория».

Его идеалом была уединенная исследовательская работа, а образцом такого служения стал земляк-костромич, профессор Александр Горский: «А.В. был настоящий ученый, посвятивший всю жизнь свою науке: сидел, сидел за книгами и больше ничего не делал. Выезжал иногда с визитами, но очень редко. Утомишься, бывало над составлением своих лекций (говорю о времени своей службы), выйдешь в сад прогуляться; смотришь иногда: в бакалаврском корпусе все огни потушены, только у А.В. Горского светится огонек, так что огонек этот даже одушевлял, бывало».

Это было время, когда все жадно ждали перемен, и идеал Голубинского вполне соответствовал эпохе. Горский был убежден, что церковная история подлежит общим историческим законам, а потому должна пользоваться только достоверными источниками. В этом ученик соглашался с учителем, но порицал его за излишнее благоразумие и осторожность. Сам он «принимал только то, что выдерживало критику, и отвергал то, что ее не выдерживало, без всяких рассуждений о том, благоразумно это или нет».

Именно эта черта составила славу историка, определила непреходящую ценность его исследований:

«Человек колоссальной учености, Г[олубинский] в то же время отличался детской прямотой и в жизни, и в научных суждениях. Он всегда говорил только то, что говорили документы. Отсюда его смелые построения и обращение с популярными легендами (об апостоле Андрее, князе Владимире и пр.), а также совершенно необычайные в церковной среде отзывы о столпах нашей церковности. В глазах студенчества это создало Г[олубинскому] необычайную популярность. При общем почти молчании его голос звучал резко и делал из него героя».

С другой стороны, именно это обстоятельство затруднило путь его главнейших трудов к читателю. Даже работы, удостоенные высших в ту пору научных наград, таких, как Уваровская премия, не были своевременно опубликованы из-за цензурных запретов. Труд его жизни – «История русской церкви» остался незавершенным из-за трудностей с публикацией. Когда появилась такая возможность, учёный уже не смог его закончить.

Голубинский умер 7 января 1912 года. В последний путь под голову по его просьбе положили книгу, с которой он хотел явиться на Суд Божий – «Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра». Он хотел, чтобы святой стал его заступником и ходатаем.

«Портретист» губернской Костромы

Алексей Феофилактович Писемский23 марта 1821 года в усадьбе Раменское Чухломского уезда родился писатель Алексей Феофилактович Писемский.

Фамилия напоминала о том, что этот древний род здешний, буйский, с реки Письмы. Имение оказалось под Чухломой. Там таких – родовитых, но захудалых дворян – было много. Но в середине XIX века стыдится бедности стало немодно. Писатель гордился тем, что его дед ходил в лаптях и сам пахал землю. Это не помешало ему окончить костромскую гимназию и московский университет, где он познакомился со студентом другого факультета, Александром Островским. Их дружба продолжалась до самого конца жизни Писемского.

Потом потянулась унылая чиновничья служба. Губернский секретарь Костромской палаты государственных имуществ, потом московская палата, где в1846 году дослужился до помощника столоначальника. Его хватило на полгода, уволился «по расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам».

«Обстоятельства» состояли в том, что 11 октября 1848 года писатель женился на красавице, дочери Павла Свиньина, Екатерине. Семью надо было кормить, а потому пришлось вернуться на службу – младшим чиновником особых поручений в костромском губернском правлении.

И здесь нам повезло. Дело в том, что Писемский не старался воспарить над костромскими реалиями. Ещё на рубеже XIX и XX столетий краеведы сопоставили фрагменты его произведений и архивные документы, отчёты чиновника Писемского. Художественное отображение мало отличалось от действительных событий. Так что картины провинции, нашедшие отражение в пьесах и романах, можно считать почти документальными. Так, в романе «Тысяча душ» 1858 года Кострома угадывается в каждой детали.

Вот «литературный портрет» костромского драматического театра того времени:

«Надобно сказать, что театр помещался не так, как все в мире театры – на поверхности земли, а под землею. Он переделан был из кожевенного завода, и до сих пор еще сохранил запах дубильного начала, которым пропитаны были его стены. Посетителям нашим, чтобы попасть в партер, надобно было спуститься вниз по крайней мере сажени две».

То же можно сказать и о романе «Масоны». Вот фрагмент о костромском дворянском собрании:

«Дворянские выборы в нынешний год имели более торжественный характер, чем это бывало прежде. Произошло это оттого, что был окончательно устроен и отделан новый дом дворянского собрания. Губернский предводитель, заведовавший постройкой совместно с архитектором, употреблял все усилия сделать залу собрания похожею на залу Всероссийского московского дворянского собрания. Конечно, это осталось только попыткой и ограничивалось тем, что наверху залы были устроены весьма удобные хоры, поддерживаемые довольно красивыми колоннами; все стены были сделаны под мрамор; но для губернии, казалось бы, достаточно этого, однако нашлись злые языки, которые стали многое во вновь отстроенном доме осуждать, осмеивать, и первые в этом случае восстали дамы, особенно те, у которых были взрослые дочери, они в ужас пришли от ажурной лестницы, которая вела в залу.
– Но как же мы, женщины, будем ходить по этой лестнице? – восклицали они. – Там, вероятно, под ней будут стоять лакеи!
Когда об этом дошло до губернского предводителя, то он поспешил объехать всех этих дам и объявил, что лакеям не позволят находиться под лестницей и, кроме того, по всей лестнице будет постлан ковер. Дамы успокоились, но тогда некоторые из мужчин, по преимуществу поклонники Бахуса, стали вопиять насчет буфета:
– Черт знает что такое, – говорили они, – буфет меньше курятника!.. Где ж нам сидеть?.. Не в танцевальной же зале торчать за спинами наших супруг?.. Будет уж, налюбовались этим и дома!
По поводу дамской уборной было даже сочинено кем-то четверостишие. Дело в том, что на потолке этой уборной была довольно искусно нарисована Венера, рассыпающая цветы, которые как бы должны были упасть с потолка на поправляющих свой туалет дам и тем их еще более украсить, – мысль сама по себе прекрасная, но на беду в уборной повесили для освещения люстру, крючок которой пришелся на средине живота Венеры, вследствие чего сказанное стихотворение гласило: «Губернский предводитель глуп, ввинтил Венере люстру в пуп». Приличие не дозволяет мне докончить остальных двух стихов.
Но как бы то ни было, несмотря на такого рода недоумения и несправедливые насмешки, труды губернского предводителя были оценены, потому что, когда он, собрав в новый дом приехавших на баллотировку дворян, ввел их разом в танцевальную залу, то почти все выразили восторг и стали, подходя поодиночке, благодарить его: подавать адресы, а тем более одобрительно хлопать, тогда еще было не принято. В ответ на изъявленную благодарность губернский предводитель, подняв голову, произнес:
– Главным образом, господа, я желаю, чтобы вы обратили ваше внимание на хозяйственность произведенной мною постройки и доверчиво взглянули на представленный мною по сему предмету отчет! – При этом он вынул из кармана заранее им написанный на почтовой бумаге отчет и хотел его вручить кому-нибудь из дворян; но в этот момент громко раздался крик стоявших около него лиц:
– Мы не желаем вашего отчета!.. Мы не желаем вас считать!.. Мы верим вам!..»

Прототип губернского предводителя, Сергей Купреянов, был затем уличён в злоупотреблениях, но прекрасное здание служит костромичам по сию пору.

Потом Писемский снова выходил в отставку и снова возвращался. Особенно трудно ему пришлось, когда он в 1863 году опубликовал роман «Взбаламученное море». Это была резкая критика нигилизма и нигилистов, циничных сторонников прогресса и холодных дельцов пореформенного времени. Обиделись все «прогрессивные силы». Оставшись без журналистского заработка, с 1866 по 1872 годы Писемский служил в московском губернском правлении, вышел в отставку в чине надворного советника.

Писатель никогда не относился к трезвенникам, а самоубийство сына его окончательно подкосило. Зимой 1881 года, немного не дожив до своего шестидесятилетия, он умер.

«Он умер одиноким: его памяти были посвящены сдержанно-холодные некрологи, его хоронили без шумных погребальных почестей. Хоронили писателя, «плывшего против течения», хоронили автора «Взбаламученного моря». Память о романисте, враждовавшем с прогрессивным лагерем эпохи «великих реформ», память о публицисте, посягнувшем на «святую святых» шестидесятников, пережила память о его светлых литературных подвигах», – писал в 1901 году журналист Владимир Шулятиков.

Через двадцать лет после смерти писателя он напоминал, что «были дни, когда имя Писемского произносилось с таким же уважением, как имена Тургенева или Гончарова, когда его талант считали первоклассным талантом, когда передовые литературные критики, не исключая автора «Очерков гоголевского периода русской литературы» и теоретика «мыслящего пролетариата», самым лестным образом отзывались об авторе «Тюфяка» и «Тысячи душ». Упомянутые, но не названные критики – Николай Чернышевский и Дмитрий Писарев. Они-то как раз были кумирами шестидесятников позапрошлого, XIX столетия.

В советские годы за неодобрение «прогрессивных тенденций» Писемского не включили в писательский пантеон и, как следствие, в школьную программу. Только через сто лет после смерти, 23 марта 1981 года, в Костроме на перекрестке улиц Горной и Ивановской открыли мемориальную доску, а в 1996 году и памятник по проекту Владимира Зайцева. Кострома отдала долг своему писателю.

Сусанин (первый)

Памятник Ивану Сусанину в Костроме26 марта 1851 года в центре Костромы открыли памятник Ивану Сусанину и царю Михаилу Фёдоровичу.

Вечером 7 октября 1834 года в Кострому прибыл из Ярославля император Николай I. В открытой коляске он проехал в Ипатьевский монастырь. В Троицком соборе отстоял молебен, побывал в «келлии» Михаила Фёдоровича. Обозрев места, «священные по воспоминаниям», государь уехал в дом сенатора Борщёва на главной площади города.

Вероятно, тогда и зашла речь о памятнике Ивану Сусанину, поскольку именно в Ипатьевском монастыре местное дворянство и предлагало его поставить. Предложение приготовили ещё в сентябре, а во время костромского визита передали через шефа жандармов Бенкендорфа.

Юрий Бартенев, опальный директор училищ Костромской губернии, оказался в начале 1835 года в своём сельце Золотово под Галичем. Коротая незваный досуг, он записывал в свою «летопись»:

– Меня уведомляют из Петербурга от 2-го февраля, что архитектор Тон отправляется в Кострому посмотреть местность, где и как воздвигнуть памятник. «Вот, продолжает писавший, мысль ваша олицетворяется! А об вас и в помине нет».

Из этого следует, что именно Бартеневу принадлежала идея памятника Сусанину. Вероятно, после поездки Константина Тона, будущего создателя храма Христа Спасителя, и выбрали место для памятника.

8 июня последовало высочайшее соизволение на сооружение «памятника Царю Михаилу Фёдоровичу и поселянину Ивану Сусанину во свидетельство, что благородные потомки видели в бессмертном подвиге Сусанина – спасении жизни новоизбранного русской землей царя через пожертвование своей жизни – спасение православной веры и русского царства от чужеземного господства и порабощения».

Проектирование поручили автору многих скульптурных украшений северной столицы, Василию Демут-Малиновскому. 16 апреля 1838 года проект утвердили, а площадь велено было переименовать в Сусанинскую.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Фундамент заложили в августе 1843-го, памятник привезли в сентябре 1843-го, начали устанавливать в мае 1845-го, бронзовые фигуры поставили в августе 1847-го, к окончательной отделке приступили в августе 1850-го. К этому времени автор проекта уже четыре года как пребывал в мире ином.

Наконец, на Фёдоровскую, 14 марта 1851 года по юлианскому календарю (сегодня это 26 число) памятник был открыт.

«В этот сугубосвященный день Православие, Самодержавие и народность, три краеугольные камня Русского Царства, слились в одно всерадостнейшее празднество», – писал костромич Евтихий Вознесенский, подробнейшим образом зафиксировавший весь ход событий.

Что было дальше – все и так знают. В 1918-м народного героя признали царским приспешником и свергли вместе с первым Романовым с пьедестала. Бронзу утилизировали, а колонну зарыли на окраине города. В 1970-х её откопали, и Борис Коробов вспомнил о ней в 1991-м, когда костромичи ждали Ельцина. Колонну поставили на подставку в центре площади.

Для восстановления памятника уже готов фундамент. Теперь в интернете спорят костромичи и костромички: ничего, что крестьянин на коленях? «Поднимем народ с колен!» – восклицают одни. «Восстановим историческую справедливость!» – призывают другие. Нет единства в государстве Российском .

Сусанинская (Екатеринославская) площадь Костромы

Следующий выпуск Исторического календаря читайте 2 апреля.