Про костромского Кулибина, гуманного психиатра, счастливый Терем и след Достоевского

12.05.2021

Май в истории Костромской губернии

Исторический календарь

Лечивший Врубеля

Усольцев Федор Арсеньевич10 мая 1863 года в Иркутске родился врач-психиатр Фёдор Арсеньевич Усольцев.

Почему в Иркутске? Потому, что его отец, Арсений Фёдорович, был известным исследователем Восточной Сибири и Дальнего Востока. Он описывал притоки Амура, исследовал Байкал. Дважды награждался серебряной медалью Императорского русского географического общества.

Однажды маньчжуры (или китайцы?) приняли его за колдуна. Они ведь до тех пор никогда не видели астролябии… Если бы не подоспел знаменитый путешественник Николай Пржевальский, не видать бы Костромы ни топографу, ни его сыновьям.

Дети пошли другим путём. Двое из девятерых стали врачами. Старший, Фёдор, после Московского университета с сентября 1894 года работал врачом Костромских Чижовских училищ. Вслед за ним стал врачом и брат Николай, тоже приехавший в Кострому, в губернскую земскую больницу. Женился на нерехтчанке Наталии Бошняк. Построил дом в Гимназическом переулке. Привёз отца, который здесь и окончил свои дни.

Фёдор Усольцев недолго служил при училище. Осенью 1900 года он уже перемещён ординатором в психиатрическое отделение губернской земской больницы. Лечебница тогда располагалась ещё в городе, в деревянном здании на Никитской. Эти два дома, выкрашенные синей краской, стояли до недавнего времени на месте нынешнего «Флагмана».

Доктор Усольцев был необычным психиатром. Так же, как и его супруга и коллега Вера, дочь горного инженера Александра Аносова. Оба они проповедовали гуманное отношение к больным.

Как вспоминала племянница, в дом на нынешней улице Лермонтова (№6) они приводили пациентов, поили чаем, занимались с ними. Тогда, да и сейчас, такое было исключением. Но именно эти традиции продолжались, когда психиатрическое отделение перевели в специальный городок в Никольском.

В 1903 году Вера Усольцева получила наследство. Они с мужем купили в подмосковном Петровском парке участок и построили собственную клинику. Там всё было, как в Костроме.

«По замыслу Усольцева, здание для содержания больных разделялось на две равные части. В одной части помещались больные (1-2 человека в комнате), в другой части этого же здания жила семья Усольцева (он, его жена и трое детей).
Комнаты, в которых находились больные, и комнаты семьи Усольцева выходили в общий центральный зал. В этом зале больные работали и отдыхали; здесь же работали и отдыхали и члены семьи Фёдора Арсеньевича.
Вечерами в этом зале устраивались развлечения, чтение вслух, прослушивание музыки. Иногда сюда приглашался цыганский хор. Ф.А. Усольцев сам часто пел, а ему аккомпанировала на рояле жена, Вера Александровна – она окончила консерваторию в Дрездене.
Ф.А. Усольцев считал, что больной, находясь в лечебнице, должен оставаться в условиях, наиболее ему привычных, знакомых, приближенных к семейным, где к нему относятся, как к равному, полноценному человеку, пользующемуся полным уважением других.
По этой причине жизнь семьи Усольцева практически не отличалась от жизни обитающих в лечебнице больных. Члены его семьи не только принимали участие в общих развлечениях, но и питались вместе с больными. Все – и взрослые, и дети собирались в столовой вместе с больными, хозяйка разливала суп, трапеза была совместной. Это производило огромное психологическое воздействие на больного. А помещались в эту лечебницу душевнобольные со всякой патологией; исключались лишь состояния крайнего и стойкого психомоторного возбуждения.
В результате такого необычного отношения к больному, как к человеку, мобилизовались его навыки общения, поведение становилось упорядоченным. Члены семьи Усольцева, обращаясь к больному, как бы отвергали его болезнь, апеллировали к сохранным элементам его личности и этим помогали ему мобилизовать ресурсы на борьбу с болезнью» – так писали коллеги.

Такая атмосфера привлекла в эти стены художников. Пациентом в критические моменты своей жизни был Михаил Врубель. Создатель «Демона» неоднократно писал портреты докторов Усольцевых, виды, открывавшиеся из окна клиники. Для кабинета гостеприимного хозяина он сделал камин в стиле абрамцевской мастерской. Там же был создан и портрет Валерия Брюсова, который навещал художника. Виктор Борисов-Мусатов познакомился с Врубелем в этой же лечебнице благодаря беде, пришедшей в семью его друга.

«Владимир Станюкович был призван в действующую армию. Вместе с ним на фронт (для работы в военно-полевом госпитале), уехала его жена, Надежда Юрьевна.
Но она не вынесла крайнего нервного напряжения, которое привело к развитию у нее тяжелого душевного заболевания. Она вернулась в Москву. Состояние ее ухудшалось. Мусатов напряг все силы, чтобы спасти ее.
На лечение ее поместили в лечебницу Усольцева – лучшую по тому времени частную клинику. Мусатов бегал по докторам, за лекарством, ежедневно приносил ей цветы, которые так ее радовали. Хотел нарисовать ее портрет. В этой же больнице в то время находился тогда Врубель.
“Начали искать краски и нашли их рядом – у безумного Врубеля” – писал В.К. Станюкович. – “Больная узнавала только Виктора Эльпидифоровича и успокаивалась при нем”».

Фёдор Усольцев вошёл в круг московской творческой элиты. Был дружен со многими писателями, художниками, артистами. Новую власть принял. Ему не мешали продолжать работы. Только слепота не позволила ему принимать пациентов до самой смерти.

Сегодня клиника в Петровском парке живёт своей жизнью и называется Центральной Московской областной клинической психиатрической больницей. Там и сегодня помнят и чтут основателя. А начиналось всё в Костроме.

Краевед позапрошлого века

Козловский Александр Дмитриевич Взгляд на историю Костромы12 мая 1801 года родился краевед Александр Дмитриевич Козловский, автор книги «Взгляд на историю г. Костромы».

Знаток кинешемской истории Андрей Любимов отыскал запись легенды, связанной с усадьбой Борщовка. Сегодня она в Ивановской области, недалеко от Плёса, который вместе с ней входил в Костромскую губернию. Так вот, Екатерина Раевская вспоминала семейное предание. Екатерина II в 1767 году путешествовала по Волге. Заезжала в эту усадьбу. Не случайно, конечно: одним из владельцев Борщовки был «екатерининский орёл» Александр Бибиков, женатый на княжне Козловской.

«Во время отдыха государыни под деревом представлены были её величеству два мальчика, шестилетний князь Козловский и трехлетний Саша Бибиков, которого крестьяне очень любили.
Государыня обратилась к ним со следующими милостивыми словами:
− Что? ждали моего приезда?
Маленький Бибиков бойко ответил:
− Да, матушка царица! Ждали, как красного солнышка!
Князь же Козловский так переконфузился, что ничего не мог сказать и только ревел на всю улицу.
Государыня тут же взяла Сашу Бибикова на руки, посадила к себе на колени и пожаловала его в подпрапорщики лейб-гвардии Измайловского полка.
Потом благоволила откушать у князей Козловских.
По поводу приезда Екатерины II была в народе сложена песня, в которой, между прочим, упоминалось о маленьких мальчиках “Бибикове и Козловском”; в ней первого восхваляли, а последнего осмеивали.
Песня эта в настоящее время забыта».

Семейное предание опубликовали в 1898 году. Надо ли говорить, что такие детали помнятся долго. Тем более, что мемуаристка приходилась Саше Бибикову троюродной сестрой.

Бедный князь Дмитрий Николаевич Козловский вырос. Его сын Александр в 1840 году опубликовал в своей книге его версию событий:

«После стола Государыня изволила взять на руки и посадить на колени трехлетнего сына Генерала Бибикова и пожаловала его Подпрапорщиком в Измайловский полк.
Сей самый сын Александра Ильича, Александр Александрович Бибиков, впоследствии был Тайным Советником, Сенатором и в незабвенный 1812 год командовал С.-Петербургским ополчением.
Так же Государыня благоволила осчастливить и родителя моего, тоже трехлетнего Князя Димитрия Николаевича Козловского, пожаловав ему золотые часы.
Во время стола Её Величество изволила заметить, что по тесности залы провожавшие ее Костромские Предводитель и Депутаты обедали в другой, изволила послать к ним в трех злотых мисках кушанье с своего стола.
На Её Величестве в сей день было шелковое коришневого цвета платье с маленькими цветочками».

Где ещё узнать, какое платье было на Екатерине II 16 мая 1767 года?

Многое о высочайших визитах XVII-XIX веков мы узнаём именно из книги Александра Козловского «Взгляд на историю Костромы». Удивительно, но сегодня мы знаем даже больше, потому что найдены исторические источники, неизвестные краеведу середины XIX века. Но он опирался и на воспоминания современников тех событий, а некоторые детали описал как очевидец.

Больше, чем современники, мы знаем и о семейной жизни его отца. В архиве до пожара сохранялся пародийный «Акафист», направленный против губернатора Николая Пасынкова. Дмитрий Козловский служил при нём губернским предводителем дворянства. Начальника губернии клеймили за коррупцию, а князю досталось за личную жизнь:

«Радуйся, яко губернский предводитель князь Козловский
На рабе ея, уморив первого мужа ея, псаря и живодёра Николку,
Женился еси!»

Звали «рабу» Прасковьей Трофимовной. Краевед Виктор Бочков предположил, что крепостная (явно не первая в судьбе Козловского) сыграла на его отцовских чувствах и усыновила детей, прижитых от своих предместниц. Для этого пришлось подделать метрические свидетельства, поскольку старшие были едва ли не ровесниками «матери». Бочков сопоставил данные с письмами к Виссариону Белинскому, где они указывали реальный возраст, лет на десять больше.

Сама Прасковья Дмитриевна, бывая в Москве, крестила сына лекаря Мариинской больницы для бедных на Божедомке. Вероятно, она пользовалась его услугами из экономии, поскольку умерший муж оставил только долги и расстроенное имение. Звали лекаря Михаил Достоевский, а её крестника – Фёдором. Потомки писателя не могли вспомнить, кто она такая, как вошла в семью. Но знакомство было отнюдь не шапочным. Когда у Фёдора родились сёстры-близнецы Вера и Любовь, то крестить их приезжал уже пасынок Прасковьи, Александр Козловский, будущий краевед.

Исследовав историю двух семей, московский литературовед Г. Фёдоров предположил, что именно Дмитрий Козловский стал прототипом князя К. в «Дядюшкином сне» Достоевского. Костромич Виктор Бочков предложил в пользу этой версии дополнительные аргументы. Он же подробно проследил судьбу и восстановил портрет Александра Козловского.

В метриках указана «точная» дата рождения Александра: 30 апреля 1801 года. По новому стилю – как раз 12 мая. Но в письме Белинскому 1841 года он сам признавал, что ему уже пятьдесят. Значит, когда «раба» стала княгиней и усыновила пасынка, ему на самом деле было уже тридцать, и всё это время он числился «воспитанником».

Александр Козловский был записан отцом в службу в Кинешемский уездный суд, потом перешёл в губернское дворянское собрание. Получил чин городового секретаря и остался в нём до конца жизни. В 1808 году ушёл в отставку, в «незабвенном» 1812 году вступил в ополчение, осаждал крепость Глогау. Наследство после отца не могло обеспечить его самого и растущее семейство, – что такое 49 душ и усадьба Утешение! Опять пришлось служить.

Но главным всё это время оставалась страсть к исследованию костромской земли. Покупал книги. Знаем, что в 1832 году не смог оплатить присланные комиссионером книги на огромную сумму – 805 рублей. Значит, покупал даже не на последние деньги, рассчитывал отдать позже…

В 1843 году писал Михаилу Погодину, как сожалеет, что не мог показать ему окрестности:

«…я рассказал бы вам про Шемякину гору близ Судиславля, про развалины дома Бельского близ Луха… Но что делать! Судьба не хотела подарить таким счастьем».

В письме к Николаю Полевому, издателю «Московского телеграфа», признавался: «Любя историю отечественную, давно уже занимаюсь я обзором нашей Костромской губернии в отношении историческом».

Публиковался в столичных журналах. Стал членом-соревнователем Общества истории и древностей Российских при Московском университете. И вот – в 1840 году в Москве вышла книга «Взгляд на историю г. Костромы». Впервые за полвека после книжечки Ивана Васькова.

Вероятно, его считали чудаком. Ни карьеры, ни денег. И добавим: ни памяти потомков. Если бы не работы Виктора Бочкова, вспомнившего об Александре Козловском через полтора столетия.

Кто и что догадал

Зарубин Павел Алексеевич22 мая 1816 года в посаде Пучеж Костромской губернии родился изобретатель-самоучка и писатель Павел Алексеевич Зарубин.

Пушкин 18 апреля 1836 года воскликнул в письме к жене: «… черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!». Ровно то же мог сказать о себе Павел Зарубин. В день того пушкинского письма он только ждал своё двадцатилетие, но жизнь уже успела подкинуть ему ухабы и препятствия.

Отец, мещанин посада Пучеж, перевозил грузы на расшивах. Это был наследственный промысел Зарубиных. Алексей Яковлевич покупал в Нижнем Новгороде хлеб, огурцы, яблоки – продавал с барышом. Зимой возил пряжу, ездил в низовые губернии договариваться об оптовых закупках хлеба для богатых купцов. Иногда удача сопутствовала его трудам, иногда – нет. Но он снова и снова боролся с нуждой и лишениями. Так и сына растил, заботясь о том, чтобы его не баловать.

Самоучкой освоив грамоту, Зарубин-старший стал знатоком Священного Писания, целые часы проводил в беседах о нём. Павла грамоте учила мать. Он послушно долбил склады наизусть, но дело не двигалось, сложить буки с азом никак не получалось. Сыпались на голову парнишки колотушки, перепадали пинки, – всё без толку.

Было ему уже десять лет, когда однажды, ещё не совсем проснувшись, он попробовал складывать не названия букв, а сами «б» и «а». То, что сегодня стало нормой, ему пришлось изобретать самому. Ну а дальше дело пошло. Освоил арифметику Магницкого. Она стала ключом к геометрии, физике, химии, астрономии, тригонометрии, топографии. Рисовал, чертил.

В 1830 году холера унесла жизнь отца. Четырнадцатилетний подросток оказался вынужден кормить семью. Но отцовская расшива погибла на Волге. Потом на дно ушло ещё одно судёнышко, взятое в долг. Стало понятно, что надо искать другой заработок. В ту пору взрослели рано. Подросток стал столяром. Говорят, делал отличную мебель. Но платили за это мало. Пришлось соединить умение работать руками с новыми знаниями. Павел стал механиком и часовым мастером. Сделал часы, музыкальный аппарат и микроскоп.

«Много, много непокою / Принесёт оно с собою», – говаривал в таких случаях конёк-горбунок. Эта неуёмная тяга к изобретательству в самом деле обещала неприятности.

В декабре 1842 года Павел Зарубин сдал экзамены на землемера и устроился в Костромскую губернскую чертёжную. Начальник стал вымогать взятку. Сослуживцы увидели в нём соперника. Он изобретал полезные приборы. Хотел, как лучше, но вокруг только клубилась зависть. В «Русском биографическом словаре» А.А. Половцова о Зарубине написано:

«В первые годы службы он изобрел планиметр, доставивший ему известность за границей и награды Императорской Академии Наук и Парижской Академии, но навлекший неудовольствие ближайшего начальства, которое подвергло изобретателя аресту и строго запретило заниматься изобретениями, угрожая в противном случае исключением из службы».

Десять лет ему не давали работ, которые могли бы материально поддержать. В 1854 году его переместили в Москву старшим землемерным помощником Межевой канцелярии, два года с 1858-го он прослужил землемером в департаменте уделов.

Места службы менялись, а отношение оставалось тем же. Он казался окружающим человеком «не от мира сего». Исследователи не без основания предполагали, что в образе Кулигина из «Грозы», написанной Александром Островским в 1859 году, есть и зарубинские черты с его изобретательством.

В 1858 году Павел Зарубин получил чин коллежского регистратора и вышел в отставку. Вернулся в родной Пучеж, жил починкой часов. И снова изобретал, изобретал, изобретал… Только денег на воплощение идей в материале не было.

В 1863 году новый министр государственных имуществ вызвал его в столицу. Это был Александр Зелёной, помнивший Зарубина ещё по межевому корпусу. Изобретателя определили помощником директора Императорского сельскохозяйственного музея. Тут-то он обнародовал свои изобретения.

Это были «многосильный гидропульт (1866), водоподъемник (1867) и сельскохозяйственно-пожарный насос. Императорское Вольно-Экономическое Общество наградило его двумя золотыми медалями и в память его учредило золотую медаль. Император Александр II (за водоподъемник) пожаловал ему орден св. Владимира 4-й ст., а Всероссийская выставка (в Москве, 1882 г.) наградила его медалью (за насос). В последние годы своей жизни он занимался опытами над задуманными им ртутными весами…
За неимением средств не осуществлены следующие изобретения Зарубина:
1) несколько новых планиметров;
2) способ определения морской глубины на весьма глубоких местах без посредства линя или веревки;
3) способ определения скорости хода корабля во всякий момент посредством стрелки и циферблата в каюте;
4) то же посредством музыкальных звуков;
5) автоматический способ определения пройденного кораблем пути с различными скоростями и
6) саморегулирующий постоянную свою длину при всех температурах маятник».

В столице Зарубин более десяти лет редактировал газету «Петербургский Листок» (1867-1878 гг.), писал романы и очерки, статьи об ассенизации Петербурга и определении плотности воздуха, о подводном плавании и жатвенных машинах, предупреждении лесных пожаров и мышлении народа…

О чём точно не писал Павел Зарубин, так это о политике. В отличие от большинства изданий, которые все беды страны видели в политическом устройстве империи. Он делился своими наблюдениями:

«…Русский мужик вообще терпеть не может теряться в заключениях и догадках, как это делают люди учёные. У него всякое неудобопонятное обстоятельство обсуживается с одного раза и тем дело поканчивается.
Конечно, и варнавинский мужик думает и размышляет; но размышляет он о совершенно других предметах: заплетать ли, например, лапти с вечера, или оставить до утра; переменить ли в телеге изломанное и негодное колесо, или не замать до другой пары; идти ли сейчас за дровами, или немножко «поперечасить», − вот какого рода предметы вызывают русского мужика на продолжительное иногда размышление».

Так и прослужил в музее Павел Зарубин до 1883 года. Правда, по замечанию словаря Брокгауза и Ефрона, «и здесь ему пришлось немало перенесть от лиц, завидовавших его способности к изобретениям». Он вышел в отставку, а летом 1886 года умер.

Шли годы, менялось государственное устройство. Чтобы обустроить всеобщее счастье, люди гибли сами и убивали других. А в 1962 году в Ленинградском большом драматическом театре поставили грибоедовскую пьесу. На занавесе поместили цитату из пушкинского письма: «Чёрт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Компетентные органы увидели в этом крамолу, эпиграф пришлось убрать.

Счастливый Терем

Кустодиев Борис Михайлович26 мая 1927 года умер художник Борис Михайлович Кустодиев.

В 1922 году писатель Евгений Замятин побывал в петроградской квартире художника:

«Маленькая комнатка − спальня, и у стены справа в кровати – Борис Михайлович. Эта кровать здесь не случайная вещь, я ее хорошо помню: от изголовья к ногам, на высоте, так, аршина с небольшим, был протянут шест − мне было непонятно, зачем это.
На столике возле кровати лежала моя рукопись, Борис Михайлович хотел показать мне какое-то место в тексте, протянул руку − и вдруг я увидел: он приподнялся на локте, схватился за шест и, стиснув зубы, стиснув боль, − нагнул вперед голову, как будто защищая ее от какого-то удара сзади.
Этот жест − я видел потом много раз, я позже привык к этому, как мы ко всему привыкаем, но тогда − я помню: мне было стыдно, что я − здоровый, а он, ухватившись за шест, корчится от боли, что вот я сейчас встану и пойду, а он − встать не может. От этого стыда я уже не мог слушать, не понимал, что говорил Борис Михайлович о нашей книге, − и поскорее ушел…
С собой я унес впечатление: какой усталый, слабый, измученный болью человек.
Через несколько дней я опять был здесь − чтобы на этот раз увидеть: какой бодрости, какой замечательной силы духа человек!
Меня провели в мастерскую. День был морозный, яркий, от солнца или кустодиевских картин в мастерской было весело: на стенах розовели пышные тела, горели золотом кресты, стлались зеленые летние травы − всё было полно радостью, кровью, соком. А человек, который напоил соками, заставил жить все эти полотна, сидел (возле узаконенной в те годы буржуйки) в кресле на колесах, с закутанными мертвыми ногами и говорил, подшучивая над собой: «Ноги − что… предмет роскоши! А вот рука начинает побаливать − это уже обидно»…»

Все годы болезни рядом с художником была жена Юлия. Многие замечали, что именно её поддержка и уход позволили продлить творческую жизнь Кустодиева. А повстречались они на северной окраине Кинешемского уезда Костромской губернии.

Усадьба Высоково стояла на берегу Медозы напротив деревни Клеванцово. Сегодня деревня стала посёлком в Островском районе, а усадьбы давно не существует. Их сосед, Борис Киндяков, вспоминал:

«Парк с аллеями из лип и дубков спускался к реке, где была тесовая купальня… Жили здесь три старушки Грек − Мария Петровна, Юлия Петровна и Евгения Петровна. Широко образованные, говорившие по-французски, по-английски, по-немецки, они выписывали иностранную литературу и обладали богатой библиотекой.
На стенах висели картины и портреты в тяжелых позолоченных рамах − владельцы этого дома любили и ценили искусство, а М.П. Грек сама занималась живописью и резьбою по дереву (помню, например, ее за резьбой чернильного прибора с изображением охотничьей собаки) …
В память о своем погибшем брате, они построили у нас в Клеванцове двухэтажную деревянную школу, учительницу которой содержали за свой счет.
Фасад дома украшали два крыльца: парадное, которым не пользовались (за ним была оранжерея), и крыльцо в правой части дома. Внутри − кухня, затем передняя, зал и, наконец, столовая с большим буфетом резного черного ореха, большим столом и резными стульями с высокой спинкой, украшенной орлом с распростертыми крыльями.
Деревянная лестница вела в мезонин, где жили девочки Зоя и Юлия Прошинские − воспитанницы старушек Грек…»

В сентябре 1900 года тишина и покой старого усадебного дома были нарушены.

Искусствовед В.В. Воинов записал рассказ самого Бориса Кустодиева:

«…Они, компания молодых художников, приехали в усадьбу Грек на отчаянной деревенской телеге (один рубль за весь день).
Ехали 12 верст почти шагом, завалившись в телегу, обломав о лошадь несколько кнутов.
В усадьбе почти что напугались, думали, что разбойники приехали, пригласили их в заднюю комнату и выслали с ними беседовать Зою (сестру Юлии), как самую “храбрую”».

Но женой Бориса Кустодиева через два года стала как раз робкая Юлия, недавняя выпускница Смольного института. Сначала они просто время от времени гостили в Высокове, а потом художник построил рядом свой дом в русском стиле и назвал его «Терем».

Жить бы и радоваться… Но смерть сына и тяжёлая болезнь художника эту радость отняли. Жизнь обоих стала подвигом. Как писал Замятин – «житием».

Борис Кустодиев Терем

Следующий выпуск Исторического календаря читайте в июне.