Про казака из Макарьева, Татьяну Ларину из-под Кологрива, «крупу» и путешествия высочайших особ

02.04.2021

Административный отдел губисполкома в КостромеАпрель в истории Костромской губернии

Исторический календарь

«Отче наш» Сергея Жарова

Сергей Алексеевич Жаров1 апреля 1896 года в Макарьеве на Унже родился музыкант Сергей Алексеевич Жаров.

В 1981 году Сергея Жарова включили в Палату славы Конгресса русских американцев. Вряд ли в Макарьеве конца XIX века кому-то в голову приходило, что этот щуплый и упрямый парнишка станет всемирно известным дирижёром, которому будут рукоплескать обе Америки, Австралия, Азия, Европа…

Отец, Алексей Васильевич, служил в Макарьеве помощником командира роты капитана исправника по хозяйственной части. За время службы фельдфебелю удалось скопить денег. Вышел в отставку, в своём двухэтажном деревянном доме на Кладбищенской улице открыл лавку, стал купцом II-й гильдии. Но не было счастья в этом доме. Трижды женился хозяин. Две первые жены умерли, а третья не слишком заботилась о многочисленном семействе. Младшими занималась сестра Варвара.

Сергей, старший из мальчиков, плохо помнил мать. Но отчётливо вставал образ: она напевает «Отче наш», а потом склоняется над сыном, – «пой, Серёженька».

«И я детским слабым голоском вторю за ней слова молитвы», – рассказывал осенью 1930 года в Чехии Жаров своему биографу, Емельяну Клинскому.

Отец хотел отдать его в Нижегородское коммерческое училище. По дороге случайные спутники изменили его решение. И вот – Москва, Синодальное училище хорового пения. Огромный зал на 800 учеников. Сидят суровые преподаватели: бороды, рясы, наперсные кресты. Чтобы это не смущало мальчиков, ласковый экзаменатор ставил их спиной к комиссии. Строгий законоучитель, протоиерей Кедров, велел читать «Отче наш». Девятилетний Серёжа смущённо ответил: «Не могу читать. Разрешите спеть». Разрешили. Взяли.

Учился неважно, талантами не блистал. Когда родителей не стало, Сергей поддерживал семью: переписывал ноты, дирижировал хором семинаристов. В старших классах сделался регентом в церкви. Однажды исполняли произведение Сергея Рахманинова. Тот поблагодарил певцов. Сергей случайно подвернулся под гениальную руку, и композитор потрепал его по голове. Участвовал в заграничных выступлениях Синодального хора – Дрезден, Рим, Вена.

В самый разгар Первой мировой войны 18-летнего Жарова назначили регентом хора военных инвалидов, находившихся под опекой Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны. Выступали в лазаретах, случилось даже петь молебен в Храме Христа Спасителя. Училище закончил в марте 1917 года.

«Вспоминаю свой главный экзамен: управление оркестром – первое публичное выступление, дирижирую сюиту Аренского… Порывисто взмахиваю правой рукой и чувствую, что манжетка, не прикрепленная к рубашке, соскальзывает мне на руку… Еще мгновение, и я вижу, как она, соскользнув по палочке, дугой летит в оркестр…
Среди музыкантов – приглушенный смех. У меня темнеет в глазах, хочу все бросить и выбежать из зала. Стараюсь найти потерянное место сюиты, нервно перелистываю партитуру. Не нахожу…
И вот меня охватывает отчаянная решимость.
Безграничным усилием беру себя в руки и дирижирую наизусть, в эту минуту поставив все на карту. Моя воля побеждает. Оркестр – в моих руках, и я веду его с увлечением, для меня до этого дня незнакомым. Рукоплескания наполняют зал. Экзамен был сдан блестяще.
Во мне открыли новый талант».

Потом были Александровское военное училище и фронт. В годы смуты ненадолго вернулся в родной Макарьев. Поступил учителем пения в Макарьевскую женскую гимназию, регентовал в Тихвинском соборе. Был мобилизован большевиками, но его сердце было отдано противоположной стороне. Перешёл к генералу Мамонтову, а потом оказался в казачьих сотнях Донской армии.

Низкий рост и худощавое сложение не мешали юному хорунжему поливать врага из пулемёта, установленного на казачьей тачанке, а однажды спасли жизнь. В плену их раздели, избили и стали рубить шашками. Красноармеец уже замахнулся, когда другой остановил его руку: «Не тронь мальчонку!».

Вместе с казаками Жаров отступил в Турцию и был интернирован в лагере Чилингир недалеко от Константинополя. Люди страдали от голода и холода, умирали от холеры. Чтобы их поддержать, собрали хор, который возглавил молодой казачий офицер Сергей Жаров. Кто мог предвидеть, что эта маленькая группа усталых, истощённых казаков в дырявых сапогах завоюет мир? Но это случилось.

4 июля 1923 года Сергей Жаров выстраивал своих певцов на сцене венского Хоффбурга:

«Я собрал хористов вокруг себя, отдавая им нужные инструкции. Как жалко они тогда выглядели в своих потертых заштопанных гимнастерках различного цвета и покроя! Один в обмотках, другой – в сапогах…
Я выбрал самых опрятных из них, чтобы «закрыть» ими, насколько это разрешало разделение голосов, наиболее потрепанных и рваных.
Рваных… Да, мы все еще были оборванцами, выходцами из нищего и угрюмого чилингирского лагеря.
Поборов стыд, робость и воспоминания, я поднял руки. Хор замер. В зале наступила гробовая тишина.
«Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим и молимся,
Боже наш!»
Хор звучал как орган. Вся горесть предыдущей страдальческой жизни трепетала в его аккордах. Так хор еще никогда не пел!
Так никогда еще не переживал…
Последние звуки прекрасного церковного напева вдохновенной музыки Рахманинова еще звучали в застывшем зале, когда я опустил руки. Нарастающий шум аплодисментов и криков одобрения разбудил меня к действительности. А действительность предстала предо мной в лице моих хористов, стоявших на эстраде огромного европейского зала, в оглушительном шуме аплодисментов и в удовлетворенном сознании достигнутого, я повернулся».

После этого были успехи и неудачи, многочасовые репетиции и часы отдыха. Жаров рассказывал о встрече в Дрездене 25 сентября 1927 года:

«…дверь в артистическую отворилась, и высокого роста господин со строгим и умным лицом направился ко мне. Я узнал его сразу, я не мог не узнать. Это был С. В. Рахманинов, которого я еще мальчиком знал в Москве. Волнуясь и радуясь, я смотрел на Сергея Васильевича. Разговорились. Я спросил его о впечатлении, произведенном концертом. Он посмотрел на меня своими холодными серыми глазами. Улыбнулся. «И на солнце есть пятна. И у Вас есть шероховатости. Надо работать, еще много работать». Наши встречи стали чаще. Помню одну из них. Сидели вдвоем. С. В. Рахманинов говорил мне: «Слишком мало еще в Вас веры в себя. Вы должны быть самоуверенней. Цените себя больше. Учитесь у больших музыкантов. Они были далеко не застенчивы…» При другой встрече мы долго говорили с Рахманиновым о Синодальном училище. От С. В. Рахманинова я получил указания, касающиеся дирижирования хором. «Не размахивайте руками, – говорил он, – чем короче движения, тем у Вас больше возможности усиливать звук, увеличивая постепенно движения. Только короткие движения производят впечатление на хор». Указания Рахманинова я усвоил. Я сократил движения до минимума, придав им больше выразительности и помогая себе мимикой».

Хористы под руководством маленького дирижёра пели перед коронованными особами, гастролировали в лучших концертных залах и на маленьких импровизированных площадках. Но мечтой Жарова оставалась одна: спеть «Верую!» в России. Не получилось.

Сергей Жаров дожил почти до девяноста лет и умер в Америке в 1985 году.

Взяли и поделили

Библиотека18 апреля 1918 года в Костроме было открыто учреждение, из которого выросла нынешняя Костромская областная универсальная научная библиотека.

3 ноября 1917 года Анатолий Луначарский от имени Народного комиссариата просвещения обратился с воззванием «К рабочим, крестьянам, солдатам, матросам и всем гражданам России». Там говорилось:

«Кроме богатств естественных, трудовой народ унаследовал еще огромные богатства культурные: здания дивной красоты, музеи, полные предметов редких и прекрасных, поучительных и возвышающих душу, библиотеки, хранящие огромные ценности духа, и т. д. Все это теперь воистину принадлежит народу. Все это поможет бедняку и его детям быстро перерасти образованностью прежние господствующие классы, поможет ему сделаться новым человеком, обладателем старой культуры, творцом еще невиданной новой культуры».

Это ли – не благая цель? Хотели как лучше…

Как это было в Кологриве в августе 1918 года в Костромское научное общество сообщал лесничий, краевед, коллекционер и библиофил Вячеслав Павлович Чистяков:

«Чумбаров-Лучинский, видя между коллекциями Ладыженского собрание старых икон и складни, обращаясь к хозяину, сказал: «Вот эту дрянь Вы можете убрать отсюда». На просьбу мою оставить конфискованные у меня книги в моих-то шкафах, он – то есть Чумбаров, указав на непереплетенные и некрасивые книги, по внешности собр. сочинений иностранных писателей (Диккенс, Додэ и др.), сказал, что «такую дрянь нечего помещать в шкафы». Член Исполнительного Комитета Калинин (крайне недалекий субъект), ведя работы над разборкой и описанием старинных книг из собр. Ладыженского, сказал, что «было б гораздо проще облить их керосином и сжечь». Чумбаров-Лучинский, ворвавшись в мою квартиру, хотел немедленно звать красноармейцев, чтобы изъять все книги и свалить их в кучу в прихожую библиотеки (так как последняя была заперта) и с большим трудом пришлось отговорить его от этого и дать мне срок для составления описи книг. При этом он, находясь в крайне возбужденном состоянии, сказал мне, что если при обыске после конфискации книг, у меня найдена будет хотя одна книга, то я буду «расстрелян на месте». Идя вполне навстречу мысли об приведении музея в порядок и в вид доступный для общего пользования, владелец Н.И. Ладыженский заявил Чумбарову-Лучинскому, что он на свой счет улучшит и приспособит помещения дома для музея, улучшит нижний этаж дома, сделает теплую лестницу и пр. Но все это было не принято во внимание и Чумбаров ответил, что он не оставит коллекций в доме Ладыженского по одному тому, что он в этом случае будет чувствовать себя их хозяином. Мысль о рассылке части книг по деревням уезда, по слухам, до сих пор не оставлена Чумбаровым и, если в деревню будут посланы книги совсем не нужные для народных масс (что весьма вероятно), то гибель книг – неизбежна. Конфискованные в городе нужные книги свозились в нижний этаж всего дома и их скопилось сейчас до 25-30000 томов».

В ответ на письмо из Кологрива Костромское научное общество выхлопотало охранную грамоту для библиотек и коллекций из усадеб, подлежащих национализации. С этого началось создание Кологривского музея и будущего фонда областной научной библиотеки.

Общество командировало своих представителей в самые отдаленные концы губернии – Михаил Зимин, земский служащий и краевед, отправился в Кинешемский уезд в село Есиплево и усадьбу Новинки; безработный учитель и знаток древностей Фёдор Рязановский – в Солигаличский, в усадьбы: Черевиных – Нероново, Куприяновых – Патино, Мариных – Погарь. Чухломский уезд обследовал бывший библиотекарь духовной семинарии Василий Звездин. В Буйском уезде работали Соколов и Друлис, в Галичском и Солигаличском – Магнитский.

Задачей посланцев Общества было сохранить хотя бы малую часть, сколько возможно. Рязановский привёз 32 тюка весом 104 пуда «с книжными и музейными материалами», Магнитский доставил в общество «35 пуд. музейных и архивных материалов».

В Костроме собранное распределялось. Часть хранили в музее местного края, часть складывали в здании бывшей духовной консистории, где на первых порах и размещалась научная библиотека. Она создавалась по отношению к Костромскому научному обществу «дочерним» обществом народных университетов. Собственно, идея эта уже несколько лет вынашивалась членами КНО, и, в частности, Василием Ивановичем Смирновым. Он еще до революции мечтал о создании Дома науки, где поместился бы и университет, и научная библиотека, и архив, и музей… Тогда не нашлось здания.

Между февралем и октябрем 1917 года Смирнов оказался ненадолго причастен к местному самоуправлению, и главное, что ему удалось добиться, – это передача в пользование КНО здания музея архивной комиссии, но там едва-едва разместили собственно музей.

Библиотека же оказалась на Мшанской, в бывшей консистории, а позже, когда университет всё же был создан, переехала поближе к нему – в особняк купцов Дурыгиных (сейчас – здание училища культуры).

Она стала называться Костромской центральной научной библиотекой и гордо носила это звание до 1920 года, когда ее переименовали в Костромскую центральную библиотеку-коллектор. Это техническое название точно отразило новый механизм смешения и перераспределения книжных собраний, который тогда использовался. Прежние библиотеки становились портретами своих владельцев. Они были одушевлены их интересами, пристрастиями, судьбой. Здесь же главное – «взять и все поделить».

Библиотекари и устроители библиотек старались сохранить целостность собраний. Но просто иногда не хватало времени и сил разобрать все эти «пуды» свезенного добра. Оно так и лежало – тюками, пудами… Со временем фамильные фонды рассеялись по разным библиотекам, смешивались. Такова же оказалась судьба древнейших книжных собраний духовной семинарии и соборной библиотеки. Фонд научной библиотеки значительно пополнили книги губернской гимназии, благородного и общественного собраний, частных публичных библиотек – всех тех организаций и обществ, чье существование показалось новой власти излишним.

Первым директором библиотеки стал Александр Александрович Антонов. Сам он передал в библиотечный фонд личное собрание, насчитывавшее 1200 томов. На сайте библиотеки говорится:

«Осенью 1918 г. А.А. Антонов во главе небольшой группы отправляется в трудный и опасный в условиях гражданской войны поход по сбору книг. Вместе с ним в поездке по губернии участвовали представитель губнаробраза М.М. Зимин и красноармеец Г.И. Ашкинази, присланный из агитпросвета. Они побывали в деревнях и селах Солигаличского, Чухломского, Кологривского, Макарьевского, Варнавинского уездов, собрали большое количество книг и журналов из дворянских и монастырских библиотек. К примеру, из усадьбы Нероново Солигаличского уезда 26 июля 1919 года вывезено более 1000 томов».

В апреле 1929 года библиотеке присвоили имя Надежды Крупской, тесно связанной с практикой библиотечных «чисток». В 1920 году по инициативе Крупской разослали инструкции об изъятии из библиотек «идеологически вредной и устаревшей» литературы. К этой работе привлекали даже сотрудников ГПУ. Сторонники соратницы Ленина пытаются возражать:

«Чистки фондов» массовых библиотек, проводившиеся в 20-е гг., Крупская, как явствует из ее выступлений, оценивала исключительно как временное мероприятие, направленное на улучшение содержания фондов библиотек, занятых обслуживанием массового читателя, помощью ему в обучении и самообразовании. В 1931 г. она пишет: «Важна общая физиономия библиотек, а не то, попадется ли по недосмотру на тысячу книг пяток негодных. Было немало чисток библиотек. Религиозные, черносотенные, порнографические давно изъяты».

В 1933 г. Крупская заявляет в одном выступлении:

«Что мы все боимся дать что-нибудь в руку рабочего? Вот сейчас прочтет и сейчас сделается контрреволюционером… Возьмите вы биографию Толстого. Там очень интересно, как он, читая самые дурацкие книги, совсем иные выводы делал». В сентябре 1934 г. она вновь критикует практику «чисток», которые принимают все более охранительный характер. Она заявляет при этом, что нарком просвещения только что издал приказ о запрещении «чисток» библиотечных фондов по политическим соображениям».

Наверное, так и было. Но изъятие книг продолжалось, а в той же самой костромской библиотеке имени Крупской вся «дурацкая» литература просто не была отражена в доступном каталоге. Поэтому Игорь Дедков мог читать нужные ему книги. Но только после того, как служившие в библиотеке друзья сообщали ему шифр, доступный только сотрудникам.

В 1965 году библиотека переехала в новое здание на Советской улице. Там появилась возможность создать специализированные отделы – искусства, сельского хозяйства, периодики и т.д. Однако и это хранилище заполнилось, места стало не хватать. Старые издания сложили в штабеля и получить их до сих пор невозможно.

Недавно имя Надежды Крупской из названия библиотеки убрали. Но имя Игоря Дедкова не присвоили. Те немногие, кто продолжает бывать в библиотеке, по-прежнему фамильярно зовут её «крупой».

Увы, последнее время просторные залы часто отзываются эхом на редкие шаги. Массовые читатели перешли в интернет. Костромские библиотекари тоже работают над созданием цифровых копий. Конечно, это удобно. Любимая операция студентов – клавиши ctrl C / ctrl V, копировать – вставить.

В проигрыше остались только исследователи, которые ведут оригинальные изыскания. Старые издания недоступны, хотя они есть, лежат в штабелях и тихо превращаются в труху. Новые книги не поступают, потому что нет денег, да и ставить некуда… Приходится самим покупать новинки, что безусловно служит развитию книгоиздания. Хоть какая-то польза.

Татьяна Ларина из-под Кологрива

Наталья Дмитриевна Фонвизина19 апреля 1805 года родилась Наталья Дмитриевна Фонвизина, урождённая Апухтина, считавшая себя прототипом героини пушкинского «Евгения Онегина».

Наталья Фонвизина оставила воспоминания. Светлана Кайдаш-Лакшина писала:

«Исповедь» Натальи Дмитриевны – не литературный жанр, как у Руссо или Льва Толстого. Это действительно исповедь, написанная своему духовнику. Но она обладает несомненными литературными достоинствами».

Исследовательница впервые опубликовала своё открытие в январском номере журнала «Наука и религия» за 1976 год, а позже просто дополняла и воспроизводила текст, который и сегодня всплывает в интернете в первую очередь.

И в самом деле, редко можно встретить случай, когда прототип сам на себя указывает: «Я – Татьяна Ларина». Родилась, по её свидетельству, в кологривской глуши. Влюбилась в романтичного приезжего Рунсброка, который отверг её из-за бедности родителей. Отец задолжал большую сумму. Чтобы покрыть долг, ей пришлось выйти замуж за двоюродного дядюшку, Михаила Фонвизина, который был много старше неё.

Дальше – всё по «Онегину». Светская дама встречает того самого Рунсброка, и он начинает за ней ухаживать. Мужа-декабриста ссылают, она следует за ним в сибирскую ссылку.

Наталья Дмитриевна сама не сомневалась: она – Татьяна. Именно это убеждение пронизывает и «Исповедь», написанную после возвращения из Сибири, и воспоминания близкой к ней Марии Францевой.

Более того, в письмах к Ивану Пущину, лучшему другу Пушкина, она называет себя Татьяной, а в нём видит Онегина. Пущин возражал: «…не говори мне об Онегине. Я Иван». Они повенчались в 1859 году, за два года до смерти Пущина.

Между тем Википедии неизвестно, что ещё в 1990 году версия о совпадении Наташи и Татьяны была проверена и оспорена костромичом Виктором Бочковым. Его книга «Скажи: которая Татьяна?» не переиздана, не оцифрована. А между тем исследователь сверил воспоминания с письмами, дневниками, архивными документами.

Выяснил, что родилась Наталья Дмитриевна в Орловской усадьбе Богородицкое, где и провела детские и юношеские годы. Ей было чуть более 13 лет, когда семья перебралась в село Давыдово Кологривского уезда, недалеко от Кужбала. Долги отец делал, покупая доходные имения (и костромские в том числе) на имя жены, чтобы обеспечить её будущее. И Наташа благодаря этому отнюдь не была бесприданницей. А в будущего мужа была влюблена, и тот самый Рунсброк – это просто домашнее прозвище Михаила Фонвизина, с которым она была обручена с детства…

Одним словом, она просто убедила сначала себя, а потом других. Бывает.

Но Наталья Фонвизина и иными нитями связана с литераторами и литературой. Так, вместе с другими жёнами декабристов она добилась тайного свидания с петрашевцами. В «Дневнике писателя» за 1873 год Достоевский вспоминал:

«Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь… Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием – единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге. Я читал ее иногда и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного».

В «Записках из Мертвого дома» Достоевский писал об этом Евангелии:

«Эту книгу, с заклеенными в ней деньгами, подарили мне еще в Тобольске те, которые тоже страдали в ссылке и считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно привыкли видеть брата».

В 1878 году к мысли о написании романа о декабристах вернулся Лев Толстой. В мае он читал письма Михаила Фонвизина и заметки его жены, которые доставил декабрист Пётр Свистунов. В примечании к письму Толстой заметил:

«P. S. Тетрадь замечаний Фон-Визиной я вчера прочитал невнимательно и хотел уже было ее отослать, полагая, что я всё понял, но, начав нынче опять читать ее, я был поражен высотою и глубиною этой души. Теперь она уже не интересует меня, как только характеристика известной очень высоко нравственной личности, но как прелестное выражение духовной жизни замечательной русской женщины, и я хочу еще внимательнее и несколько раз прочитать ее. Пожалуйста, сообщите мне, как долго могу я продержать эту рукопись, или могу ли переписать ее?
Л. Толстой».

Путешествия высочайших особ

Книга Евтихия Вознесенского Воспоминания о путешествиях высочайших особ23 апреля 1857 года в Костроме умер священник и краевед Евтихий Петрович Вознесенский.

Война с Наполеоном шла к концу, когда в Малых Вёжах в семье тамошнего батюшки, отца Петра, родился сын Евтихий. Там, в Спасо-Преображенской церкви на сваях, его скорее всего и крестили. Дальше всё шло по накатанной: духовное училище, семинария, духовная академия. Просто приход небогатый, а для сына священника такое образование было бесплатным.

По окончании Петербургской духовной академии Евтихий Вознесенский в 1839 году защитил диссертацию и получил степень кандидата богословия. Что происходило в следующие годы, мы не знаем, но в августе 1848 года он был назначен библиотекарем, а затем и священником Успенского кафедрального собора в Костроме. И здесь его возможности были использованы в полной мере. Он стал членом духовной консистории, законоучителем духовной семинарии, а потом и губернской гимназии.

В 1849 году отца Евтихия избрали действительным членом и делопроизводителем Костромского губернского статистического комитета. По сути, он руководил этой организацией. Существовавшая чисто формально официальная структура благодаря его энтузиазму стала оживать. Вознесенский разработал программу историко-статистических очерков.

По замыслу составителя, в работе должны были участвовать не только члены статкомитета по должности – чиновники, возглавлявшие различные ведомства и предводитель дворянства, но и простые костромичи, не чуждые исследовательским интересам. Для них в Костромских губернских ведомостях за 1856 год опубликовали особый вариант программы.

В обращении к читателям Вознесенский выражал надежду, что «будет оказано просвещенное содействие от лиц всех сословий, населяющих Костромскую губернию, и желающих видеть статистическое описание своей родины, сообразно современным требованиям статистики».

Надежда оправдалась, откликнулись многие, в том числе и нерехчанин Михаил Диев. В комитет стали поступать материалы о населенных пунктах Костромской губернии. Некоторые из них были опубликованы на страницах губернских ведомостей, другие до сих пор ждут своего часа.

Сам Вознесенский организовал целую экспедицию, собирая известия о посещениях губернии членами правящего императорского Дома Романовых. Он не только выявил документальные свидетельства, но и записал очевидцев событий. Написал книгу «Воспоминания о путешествиях высочайших особ, благополучно царствующего Императорского Дома Романовых, в пределах Костромской губернии, в XVII, XVIII и текущем столетиях».

Исследователь завершал свой обширный труд «Историко-статистическое описание Костромской губернии», когда его настигла внезапная болезнь. Пять недель в нервной горячке – и смерть прервала его учёные труды. Небольшое учёное сообщество Костромы понесло невосполнимую потерю… Рукопись обнаружить о сих пор не удалось, сохранилась ли она – неизвестно.

Книгу о путешествиях Романовых по Костромской губернии Павел Андроников, коллега и соратник Евтихия Вознесенского, издал через два года после его смерти. В годы перестройки книгу переиздали архивисты, и мы уже не раз пользовались её материалами при подготовке этого календаря.

Административный отдел губисполкома в Костроме

На фото: административный отдел губисполкома в Костроме (бывшее здание духовной консистории), где временно размещалась библиотека.

Следующий выпуск Исторического календаря читайте 1 мая.