Про диван для Ельцина, «коекакство», двух разных Аннушек и несевастопольского севастопольца

21.06.2021

Борис Николаевич Ельцин в КостромеИюнь в истории Костромской губернииИсторический календарь

Хирург, который научил мыть руки

Сергей Иванович Спасокукоцкий10 июня 1870 года в Костроме родился хирург Сергей Иванович Спасокукоцкий.

Кто в Костроме не слышал эту фамилию?
Такси, до угла Спасокукоцкого и Текстильщиков, пожалуйста.
Да, автодорожный, на Спасокукоцкого!..
Так привычно звучит. И мало кто задумывается, почему так улица называется.

А это – привет из Владимирской губернии, где на речке Кукса стоял Спасопреображенский храм. Поповичу в семинарии и дали эту фамилию. Но Иван Васильевич стал не священником, а врачом. В начале 1870-х служил городовым врачом в Костроме. Уже имел чин надворного советника. Только жил тогда на Ивановской улице, снимал дом у хозяйки. Там и появился на свет будущий хирург.

Сергею было четыре года, когда от туберкулёза умерла мать, Ольга Абрамовна из рода Шелешпанских. Отец женился второй раз и вместе с четырьмя детьми переехал в Смыслово. Это имение в Ярославской губернии досталось как приданое за первой супругой. Сергей, как и братья, учился уже в Ярославской гимназии.

«Его отец, несмотря на огромную практику, богатства не приобрел, так как бедный народ лечил всегда бесплатно. Сергей Иванович следовал благородному, хотя и жертвенному примеру своего  отца. Три года в ординатуре Л. Левшина, в госпитале на греко-турецкой войне 1897 года и во время русско-японской войны во главе отряда Красного Креста на Дальнем Востоке он работал бесплатно, только из человеколюбия и желания приобрести опыт; в годы Первой мировой войны вел в Саратовском университете сразу три кафедры, читал три лекционных курса, оперировал в двух клиниках и военном госпитале, вел интенсивную общественную деятельность».

Тогда врачи (даже великий Пирогов) думать не могли о том, что будет с раненым после потери руки или ноги. Важно было просто спасти человека. Молодой хирург придумал, как помочь. Стал оставлять костный лоскут, который пришивал к противоположному краю. Он закрывал рану. Это позволяло потом пользоваться протезами, вернуться к работе. Темой диссертации Спасокукоцкого стала «Костная пластика при ампутациях конечностей».

Блестящая защита открывала перспективы работы в лучших клиниках. Вместо этого молодой хирург служил на строительстве Архангельской железной дороги, заведовал хирургическим отделением земской больницы в Смоленске, потом в Саратове, где ему предложили преподавательскую работу, что по тем временам было редкостью.

Профессор Спасокукоцкий прокладывал новые пути в операциях лёгких, брюшной полости и начал разрабатывать совершенно новую область – черепно-мозговую хирургию. Он стал удалять сложные опухоли, придумал новый метод лечения абсцессов мозга. Много работал над вопросами переливания крови, а в 1926 году, уже в Москве, стал одним из создателей института переливания крови.

Как только начинались военные действия – доктор Спасокукоцкий отправлялся в действующую армию. Так было в Греции в 1897-м, на фронтах Русско-японской в 1905-м, летом 1915-го на Юго-Западном фронте Первой мировой войны. Потом в годы Гражданской войны в Саратове он открыл центр реабилитации раненых. И всюду доктор добивался строжайшей асептики.

Несмотря на все открытия XIX века в области микробиологии, врачи до конца столетия не очень верили в обеззараживание. Даже учитель Спасокукоцкого, профессор Лев Левшин перед операцией с иронией говорил: «Попрыскайте карболкой, попугайте микробов!». Смертельные случаи от нагноений после операций были нередки. Со временем мытьё рук перед операцией стало занимать около двадцати минут.

«Присутствующие при обширных операциях могут убедиться, как долго, старательно и сложно моет руки хирург. И, несмотря на все меры предосторожности, источником инфекции чаще всего бывают именно руки хирурга. Невольно является мысль, – продолжал он с горькой иронией, – что сложное мытье рук – безнадежное занятие, и единственно верное средство – опустить их на двадцать минут в кипящую воду, как это мы делаем с инструментами. Другое средство не получать заражений – это не делать операций» – говорил Спасокукоцкий.

Сергей Иванович вместе со своими учениками долго искал надежный способ обеззараживания рук. И нашёл более надежный и более быстрый, чем все другие. Хирург моет руки полупроцентным раствором нашатырного спирта, этим он обезжиривает кожу и создает основу для последующего дубления спиртом, который преграждает микроорганизмам доступ из глубоких слоев кожи в операционную рану. Особенно ценным этот способ оказался во фронтовых госпиталях во время Великой Отечественной войны.

«Всегда подтянутый, аккуратный, Сергей Иванович не терпел небрежности ни во внешнем виде, ни в работе, ни в разговоре. «Коекакство!»  – сурово и гневно бросал он, замечая расхлябанность и неряшливость. Негодующе-презрительный смысл этого слова усиливался холодно смотрящим сквозь виновного всепроникающим взглядом, обычно вдумчиво-участливым. Аккуратность, собранность, тщательность, старательность, точность исполнения – эти качества сотрудников высоко ценились Спасокукоцким. Сам он всю жизнь совершенствовал непростую методику операционного дела, добиваясь филигранной отточенности движений, виртуозности, артистичности в сочетании с изумительной быстротой, причем со стороны казалось, что он работает не спеша, даже как будто бы замедленно, однако результат всегда был поразителен».

Отмечая 30-летие врачебной деятельности Сергея Спасокукоцкого, саратовские ученики и коллеги вручили ему адрес с обращением «демократу и рыцарю хирургии».

В Москве он в 1926 году возглавил факультетскую клинику и кафедру хирургии 2-го Московского медицинского института им. Н. И. Пирогова. В мае 1942 года был избран действительным членом Академии наук СССР. Оперировал до последних дней. Умер 17 ноября 1943 года.

Вскоре после войны у госпиталя установили его бронзовый бюст. Сегодня там расположена Московская городская клиническая больница имени Николая Пирогова.

В 1972 году в Костроме отмечали 70-летие второй городской больницы, некогда построенной уездным земством. Сегодня это Окружная больница Костромского округа №1. По просьбе врачей в 1973 году Больничный переулок переименовали в улицу Спасокукоцкого. Он ведь и сам был земским врачом.

Две Анны Николаевны Энгельгардт

14 июня 1838 года родилась, а 25 июня 1903 года умерла переводчица и писательница, общественная деятельница Анна Николаевна Энгельгардт, урождённая Макарова.

Какими ветрами занесло Александру Петровну Макарову в деревню Александровка Нерехтского уезда – будут разбираться тамошние краеведы. Между тем именно там родилась её дочь Анна.

Отец, знаменитый лексикограф и гитарист Николай Петрович Макаров, родился под Чухломой, много путешествовал. В сентябре 1837-го обвенчался с выпускницей Смольного института Александрой Петровной Болтиной, которая принесла в приданое тульское имение Фуниково-Рождествено. В августе 1838 года Макаров с семьёй туда и переехал. Так почему первая дочь в положенный срок родилась под Нерехтой? По дороге в Тулу? Это – загадка её биографии.

Как и всегда было – дети спорят с родителями, но в результате всё равно что-то от них берут. Не знаем, играла ли Анна на гитаре, но словари она составляла, как и отец. Папины словари были созданы для перевода с русского, французского и немецкого. А ещё он составил сборник латинских, итальянских и английских пословиц и поговорок. Да и странно было бы вырасти в такой семье – и не создать какой-нибудь словарь. Анна вошла в историю как автор Полного немецко-русского словаря.

Отец был писателем. Его автобиографическими сочинениями зачитывалось (да и сейчас бывает) не одно поколение. Поэтому, вероятно, и дочь не могла не оставить свои воспоминания о Смольном институте. Она описала учителей с благодарностью – и немалой долей сарказма. Вот, например, фрагмент о преподавателе французского языка.

«Что касается французов, то, живые и общительные по природе, они пользовались некоторым prestige при своем поступлении. Институтки приходили в восторг от всякого нового французского учителя, который обвораживал галантностью в обращении, веселой болтовней и искрометным остроумием и даже на время как будто затмевал любимых русских учителей. Но очарование длилось обыкновенно недолго; с течением времени француз бледнел, линял, если можно так выразиться, и стушевывался. Галантность его приедалась и даже начинала казаться несколько приторной; веселая болтовня прискучивала своим однообразием; остроумие истощалось, а та слезливая, поверхностная, пустая сентиментальность, присущая французам и так метко охарактеризованная графом Толстым в «Войне и мире», делала их несколько смешными.
Институтки трогались было сначала воззваниями к mа pauvre mere, mа pauvre patrie, но потом вскоре замечали фальшивую ноту в этой натянутой и монотонной чувствительности.
Так было в мое время с M-r Ernest Nolan d’Anvers, как он величал себя, уверяя, что поэты, как и дворяне, имеют право присоединять к своему родовому имени имя той местности, где они родились.
При своем поступлении он произвел решительный фурор. Большие с ума сходили от восторга (мой выпуск был еще тогда в маленьком классе) и сообщили этот восторг и нам, маленьким. Во время рекреаций только и толков было, что о божественном Ernest Nolan d’Anvers.
Все стены институтские покрылись надписями, что «Ernest Nolan d’Anvers est un Dieu!». Имя его пронеслось как трубный звук от одного конца института до другого. Классные дамы волновались перед его классом, с оживленными лицами и сверкающими глазами слушали его речи; даже институтская прислуга была вовлечена в общий поток, и дортуарные горничные с любопытством расспрашивали, «что за новый такой хранцуз объявился». Мистические умы были недалеки от предположения, что уж не сам ли это Антихрист народился и под личиной учителя хочет прельстить мир.
И что ж? Вся эта слава длилась три-четыре месяца и затем рассеялась как дым. Институтки охладели к своему кумиру, классные дамы успокоились, и пресловутый Ernest Nolan d’Anvers поступил в разряд обыкновенных смертных…
Не любил в качестве поэта грамматики и синтаксиса, величая их сухой материей, и больше напирал на литературу.
– Учить правильно писать и читать не мое дело, – говаривал он, – для этого есть другие учителя. Я поэт, мое дело ознакомить вас с литературными деятелями и их произведениями».

Было бы странным, не стань Анна после всего этого переводчицей. Этим она и зарабатывала себе на жизнь. Не потому, что была одинокой. В 1859 году вышла замуж за химика Александра Николаевича Энгельгардта и родила троих: в 1861-м Михаила, в 1863-м Веру и в 1867-м Николая. Но – время было такое. В некогда патриархальной Российской империи зарождался феминизм. Хотелось самостоятельности, и Анна Энгельгард сначала переводила детские журналы (для своих детей – и чужим пригодилось).

Между двумя родами в 1862 году она эпатировала общество тем, что пошла работать в книжный магазин, а потом и вовсе с единомышленницами основала первый в России женский издательский кооператив. Переводила то, что было интересно самой и тысячам россиян: Флобера, Мопассана, Стивенсона, Золя и даже Рабле… А ещё научные труды, такие как «Сельскохозяйственная химия» Роберта Гофмана. Муж-то химик!

Оба они увлеклись политикой, были арестованы за участие в социалистическом студенческом кружке. Анну через полтора месяца отпустили, а Александр Энгельгардт стал заключенным Петропавловской крепости, а потом был выслан в Смоленскую губернию. Анна его навещала, но жила с детьми в столице.

Анна Энгельгардт сотрудничала с «Вестником Европы», была редактором журнала «Вестник зарубежной литературы», принимала участие в создании женских Бестужевских курсов, а потом и женского медицинского института… Одним словом – жила полной жизнью. Немного не дожила до выхода первого номера журнала «Женский труд», – летом 1903 года она умерла.

Но теперь самое главное: не перепутайте её с другой Анной Николаевной Энгельгардт, внучкой первой Анны. Дитя «серебряного века», она стала актрисой. Завистники писали, что её стихи были посредственными. Но это не помешало поэту Николаю Гумилёву жениться на ней после расставания с Анной Ахматовой, стихи которой были несравненно лучше. Внучка (во всех смыслах – «Анна вторая») рано осталась вдовой. Она прожила более бесцветную и тяжёлую жизнь, а умерла от голода в блокаду. Её тело обглодали крысы…

Первый после последнего

Борис Ельцин в Костроме19 июня 1998 года Кострому посетил первый президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин.

В середине июня стояла невероятная жара. Плавился асфальт. Народ прятался в тени. Но удавалось это не всем, кого-то нужда выгоняла на солнышко. Те, кому пришлось пересекать Советскую улицу на подъёме к Привокзальной, рисковали оставить обувь в асфальтовой смеси: дорожное покрытие срочно меняли.

Второй раз за всё двадцатое столетие Кострома готовилась к приезду первого лица в государстве. Главная областная газета 19 июня 1998 года вышла с заголовком: «Борис Ельцин – первый, кто вспомнил о Костромской губернии после Николая II». На Сусанинской площади срочно сооружали «лафет» для колонны, оставшейся от дореволюционного памятника первому царю из рода Романовых. Журналисты напоминали, что последний император России сыпал в народную толпу золотые монеты. Народ в ожидании президента тоже стоял по пути следования кортежа.
Костромичам, как и всем россиянам, уже несколько месяцев не платили зарплаты, пенсии и стипендии.

«Вторую неделю костромичи с неподдельным интересом наблюдают, как их родной город не по дням, а по часам из старой непривлекательной брюквы пытаются превратить в свеженький огурчик» – иронизировала газета «Молодежная линия».

Борису Коробову пришлось объясняться: «Как из социальной сферы, так и из пенсионного фонда отвлечения средств, их нецелевого использования нет». И вообще наличных нет, поэтому работы ведутся по бартеру и в долг.

«К Вечному огню сбежались больные и медики из областной больницы. Кто-то, осмелев, спросил: «Борис Николаевич, дефолт-то будет?» Тот отрезал: «Нет! Даю руку на отсечение!» Я стоял рядом с дочкой Ельцина и Ястржембским. Они переглянулись: «Да пусть что угодно мелет. Журналистов-то нет». Вот такое отношение было. А спустя месяц долбанул дефолт» – вспоминал генерал-майор Владимир Смирнов, возглавлявший Управление ФСБ по Костромской области.

Позже выяснилось, что медики собирались с плакатами встать у областной администрации, но им пообещали погасить долги. «А врач тоже человек, а не живорез, доброе слово понимает», заметил в «Северной правде» Леонид Ясенев. И, кстати, напрасно стояли бы. Президент на Муравьёвку не поехал. Свита поняла, что ему при его состоянии здоровья по старинной лестнице не подняться.

На БКЛМ показ молодёжных мод провели прямо во дворе. Президент сидел за столом у фабричной стены. Разглядел баннер – «Российскому льноводству – поддержку правительства!». Обещал поддержать. Плакат сняли, он догнал главу государства уже в Караваеве. Прямо на капоте президент вписал под призывом: «Указу быть», поставил дату и подпись.

В Ипатии, где тогда монастырь уживался с музеем, в экскурсионном отделе поставили роскошный по тем временам диван. Мало ли, Ельцину придётся отдохнуть. Не пришлось, он достойно осмотрел Троицкий собор и даже зашёл в подклет. Но в Романовские палаты не пошёл – лестница…

Корреспондент «Северной правды» Александр Васильев подслушал разговор милиционеров. Они «по-свойски обсуждали нелёгкую президентскую жизнь и ещё более тяжёлую свою». В четыре часа пополудни глава государства улетел.

В тот же день области перечислили 15 миллионов на выплату пенсий (половина долга), и 31 миллион бюджетникам. Из них выплатили отпускные учителям. Был и обещанный указ. Виктор Шершунов писал в Кремль: «Уважаемый Борис Николаевич! Ваш рабочий визит в Костромскую область 19 июня мы расцениваем как важнейшее историческое событие».

Президент уехал, а диван остался. И дороги тоже какое-то время простояли. Памятник так и не поставили. Но всё ещё впереди?

Комендант Севастополя из Буйского уезда

Павел Александрович Перелёшин27 июня 1820 года родился русский флотоводец Павел Александрович Перелёшин.

По речке Корёге в Буйском уезде жило много бедных дворян. Поместья приносили мало дохода. Имения дробились. Девушкам выделяли приданое, остальное распределяли между многочисленным потомством мужского пола. Для юношей ничего не оставалось, как служить. Но служба в Петербурге, да ещё и в гвардии, не только не приносила денег, но ещё и требовала больших средств на обмундирование и другие атрибуты столичной жизни. Оставался флот.

При Екатерине II морская служба была настолько трудна и опасна, что «кроме бедных дворян, … и детей во флоте служащих офицеров, нет никого, кто бы в оную вступить отважился». Так и начали складываться династии будущих адмиралов в местностях, где не было не только морей, но даже приличных рек.

«В этих семьях флотская служба была как бы традицией, в Морской корпус Петербурга отдавались один за другим сыновья, отцы или деды которых служили во флоте. Фамилия, давшая особенно большое число морских офицеров нашему флоту, – это Перелёшины, усадьбы которых были по большей части в пределах Буйского уезда… В усадьбе Щетинино Буйского уезда родилось и выросло свыше 20 моряков, представителей четырех поколений этой семьи» – писал костромской генеалог Александр Григоров.

Александр Леонтьевич Перелёшин вышел в отставку унтер-лейтенантом. Это был тогда первый офицерский чин. Уехал в своё Щетинино. Родились 12 детей, шесть сыновей из семи окончили в Санкт-Петербурге Морской кадетский корпус. Служили достойно на разных кораблях. Некоторые из них участвовали в обороне Севастополя (вспоминая «Илиаду» Гомера его назвали «русской Троей»).

Мария Готовцева в своей сатирической повести «Житьё-бытьё на Корёге» описала такой эпизод из жизни немолодого бедного дворянина:

«Вот, в одно утро, едет он с возом дров на маленькой лошадке, а сам он был в шубенке да кафтанишке… Вдруг догоняет его хорошая дорожная кибитка, в которой сидели двое военных в богатых шубах.
Денщик закричал старику: «вправо»!
– Бедный старик заторопился; руки у него дрожат от старости и холоду; лошаденка упирается и нейдет с дороги.
Он снимает шапку и, обнажив седую голову, смиренно просит денщика, чтоб он посноровил, то есть не торопил.
Тут сыновья узнают в старике своего отца, выскакивают из кибитки и падают перед ним в ноги. Старик испугался, подумал, что над ним смеются, и сам готов был упасть на колена.
– Батюшка, благословите нас; мы ваши сыновья…»

Писательница не называет имён и фамилий. Но по времени это совпадает с возвращением домой Павла и Михаила Перелёшиных. Не только уездный Буй, но и вся Костромская губерния торжественно встречала их как участников обороны Севастополя. Михаил вскоре умер от ран, а Павел стал комендантом разрушенного города. Помогал отстраивать, налаживать мирную жизнь. Севастопольцы чтут его и сегодня. Когда он умер 20 февраля 1901 года, его похоронили во Владимирском соборе возрождённого города.

Павел Перелёшин был членом Императорского русского географического общества. Недавно Костромское отделение РГО отправило диски с документальным фильмом о «несевастопольском севастопольце» во все школы области.

Борис Николаевич Ельцин в Костроме

На фото: Борис Ельцин, Виктор Шершунов, Владимир Путин и другие. Кострома, 19 июня 1998 г.

Следующий выпуск Исторического календаря читайте в июле.